Елисеев Фёдор Иванович Казаки на Кавказском фронте (1914-1917) Сайт Военная литература - страница 18


Были случаи, когда сами эти урядники жаловались своим сотенным командирам, прося совета, как реагировать на это.

На одном из ужинов об этом было доложено Мистулову. Последний, не долго думая, решил образовать учебную сотню для них и пройти курс знаний.

Подобных урядников и приказных набралось около 120 человек. Командиром этой учебной сотни назначен войсковой старшина Маневский и командирами взводов — подъесаулы Елисеев и Леурда, сотник Павел Бабаев и хорунжий Косульников.

Все назначенные офицеры оставались на своих прежних должностях. На конные занятия утром и на послеобеденные по уставам собирались вместе.

Испытанные бойцы, все георгиевские кавалеры, подтянутые, собранные, когда они возвращались с учения в конном строю, и обязательно с песнями, они взбудораживали не только что жителей молоканского селения Владикарс, но и своих же казаков полка. И пройдя с песнями квартиру командира полка — только тогда распускались по своим сотням.

Изредка Мистулов встряхивал полк строевыми учениями накоротке.

Под огнем турок, по разным буеракам, по каменьям и среди валунов, с тяжелым казачьим вьюком два года полк скакал по Турции.... И здесь, на ровной мягкой жниве, одетый только в черкески, без вьюка и уже на отдохнувших своих лошадях полк скакал, летал, словно играя и резвясь. А после учения тысячная масса конных казаков, разбитая на шесть сотен, на взмыленных конях весело шла с молодецкими песнями — бодрая, довольная, дисциплинированная.

Полк цвел, гордился собой и своим выдающимся командиром и мечтал о новых походах по Турции.

Концерт походному атаману

Выше было описано прибытие в Каре Походного атамана всех Казачьих войск великого князя Бориса Владимировича. На второй день после смотра все офицеры гарнизона Карса и нашей дивизии дали ему ответный ужин с концертной программой казаков.

После официальных тостов, коротких и патриотических, когда подали кофе и ликеры на столы, на большую сцену в гарнизонном собрании вышел хор песенников от 1-го Таманского полка.

Таманцы и здесь, при высоком госте, отличились своим всегда спокойным безразличием.

Как всегда, пели они отлично, но пели так, как и на своем биваке, словно сами для себя. Такое их безразличие к высокому гостю и спокойствие были очень даже занимательны. Здесь у них, как и во всем, сказывалась потомственная кровь Запорожского казачества.

Таманцы одеты в обыкновенные строевые темно-серые черкески, при черных бешметах и в высокие черные папахи крупного курпея, обязательно с «заломом», даже чуть-чуть набекрень. Это было по-староказачьему.

Исполнив несколько очень благозвучных песен, своих черноморских, они отдвинулись назад; и под свой полковой хор трубачей несколько казаков пронеслись в гопаке. Их хор трубачей был отличный, большего состава и в музыкальном отношении стоял выше нашего, кавказского.

В своем танце, в таких папахах, с подоткнутыми за пояс как-то вызывающе полами черкесок, один лучше другого, со многими «присядками» до виртуозности, они показали большой класс казачьего самобытного танца. Им громко и восторженно аплодировали все присутствующие на банкете офицеры, числом до 250 человек.

Мы, кавказский хор, стоя за сценой, любовались ими и восхищались.

Но они пели и танцевали так, как хотели и как умели. И со сцены ушли «по-станичному» — табунком.

— Ну... выходи! — произнес я за кулисами, когда таманцы очистили сцену.

И вот, по выражению самого Мистулова, «сорок белоголовых кавказцев, неслышно скользя в мягких чувяках, быстро вышли из-за всех декораций сцены и сразу же приняли горделивую позу Шамиля, положив обе кисти рук на рукоятки кинжалов и чуть выставив одну ногу вперед».

Походного атамана великого князя Бориса Владимировича официально чествовала наша дивизия, но штабом дивизии были приглашены все старшие офицеры крепости Карс.

За столом, по бокам князя, сидели наши командиры полков, а Мистулов — рядом с ним и правее. И князь больше разговаривал с Мистуловым, чем с другими казачьими старшими начальниками. Может, потому, что они оба были участники русско-японской войны?

Накануне Мистулов спросил меня:

— Можно ли приготовить хор песенников? И вообще, чем можно будет порадовать князя во время ужина?

Офицеры полка пели хорошо. Молодежь же — в особенности. Собрав подъесаулов-сверстников Кулабухова, Некрасова, Леурду, Винникова, Поволоцкого и сотника Бабаева, я передал им пожелание командира полка.

Решили: от всех сотен и команд набрать хор и танцоров человек сорок. В тот же день сделать спевку и распределить места и роли. Одеть всех однообразно, а именно — серые черкески, черные бешметы, белые папахи и красные башлыки за плечами.

Перед войной распоряжением командира полка полковника Мигузова абсолютно всем казакам пошили однообразные светло-серые черкески, серые папахи и красные башлыки. Сукно выписали совершенно одного цвета, добротного качества, шили же все полковые мастера. Черкески сохранились в приличном виде до самого конца войны.

К тому времени полковой хор трубачей был уже одет в белые папахи. Мы, все семь офицеров, были в черных черкесках, но также в белых небольших папахах.

Когда вышли на сцену кавказцы в таком однообразном виде, мы почувствовали, что зал замер. Должен подчеркнуть, что ядро хора было от 3-й и 4-й сотен, где младшие офицеры (Елисеев и Кулабухов) достаточно уделили времени и разучили с казаками многие нотные песни, как привели и старые в музыкальный порядок. К ним влили лучшие голоса ото всех сотен. Хор получился величественный. И он грянул во все свои сорок голосов: Да вскипит фиал заздравный Во привет стране родной -Нашей Руси православной, Броненосице стальной!

И потом тихо, речитативом, зашептали казаки:

Широка она, родная,

Ростом миру по плечо...

И, постепенно усиливая голоса, продолжали:

Вся одежда ледяная,

Только сердце горячо...

А потом громко, растяжно, словно чтобы всему миру было слышно, протянули последнюю строку: Только серд-це го-ря-чо-о!

Эту концертную песню мы юнкерами пели на сцене на своем училищном празднике.

На предварительном собрании со сверстниками мы решили начать наше выступление именно этой песней, как бы делая салют от казаков своей Великой России. По ходу долгой и кровопролитной войны это явилось большим сюрпризом для слушателей.

Чуть узнает пир кровавый —

И рассыпались враги!

Землю кроют русской Славой

Наши храбрые полки!

прогремел хор высокому гостю и многолюдному офицерскому обществу.

Не стоит описывать, каков был успех! Аплодировали за многое: и за внешний вид, и за сноровку, и за исполнение нотного пения, и за горделивое содержание песни.

Отдав дань своему великому отечеству, хор спел несколько популярных песен, вначале линейцев, а потом черноморского казачества.

Все песни были подобраны заранее, взвешенны в своей музыкальности. Офицеры-участники, как ведущие голоса, стояли в гуще казаков своих партий. Это давало красоту, мощь и уверенность хористам, почти сплошь урядникам.

Пение окончено. Как условились, наш полковой хор трубачей немедленно же рванул «казачок», и, одна пара сменяя другую, понеслись казаки в свой станичный пляс.

Танец «казачок» линейных станиц на Кубани похож на кавказскую лезгинку, но имеет резкие отличия в своих па. Он лихой, танцуется на носочках, и редко кто делает «присядки». На Кубани, в станицах, его танцуют почти все казаки и обязательно с казачками, девушками или замужними.

Мы, два офицера, танцевали его поодиночке и со многими «присядками». Владимир Николаевич Кулабухов в особенности хорошо, легко и стильно делал «присядки».

Но... и этот танец считался второстепенным. Кавказская лезгинка должна стать главным гвоздем концерта кавказцев. В полку было несколько отличных танцоров. Допущены к выступлению только те, кто «ходит и прыгает на когтях», то есть на пуантах. Все они в чувяках без подошв, словно в перчатках на ногах. Все в черных суконных ноговицах и в красных чувяках, как это принято среди благородной молодежи всех кавказских горцев.

После танца «казачок» под громкие аплодисменты всего зала хор кавказцев, пятясь назад и мало обращая внимания на тех, кто их приветствует, расположился биваком перед декорациями сцены — лежа, стоя, сидя, кто как хотел.

Это была сцена «Кавказские горцы на биваке». И когда зал стих, сотник Павел Бабаев из-за сцены — тихо, грустно, словно издали — затянул своим густым баритоном протяжно: Го-о-ре нам... Фе-е-зи к нам...

И хор так же тихо, грустно вступил:

С во-ой-ском стреми-ит-ся...

Где-е бы нам, ка-ак бы нам,

Бра-ат-цы, укры-ыть-ся?..

Я не буду передавать содержание всей этой песни-лезгинки, так принятой в Кубанском и Терском войсках. По окончании ее все сорок пружинно вскочили на ноги, загикали, заалкали: «Дэл-ла-дэл-ла»! — и громко, сноровисто захлопали в ладоши... И под этот дикий воинственный гул сорока голосов, хлопков, визга, крика-выкрика «Урса»! выскакивали пара за парой молодецких урядников первоочередного полка.

Условились, что в танце не должно быть никакого перерыва. И вот, как только предыдущая пара делала несколько вариантов лезгинки, с диким криком выскакивала следующая — беспрерывно чередующиеся, как звенья одной стальной цепи. Восторг был исключительный.

Надо полагать, что великий князь Борис Владимирович не раз видел в столичных театрах оперу «Демон» и кавказскую лезгинку в ней, но я сомневаюсь, чтобы он там увидел более образный и захватывающий этот классический танец кавказских горцев, что дали тогда казаки 1-го Кавказского полка. В опере танцевали артисты, тогда как здесь представлен был самый настоящий Кавказ в своем танце. И как только оборвался танец, все казаки, находившиеся на сцене в поэтическом беспорядке по ходу лезгинки, мигом приняли воинскую стойку «смирно» и взяли руку «под козырек», чем сказали гостям, что представление кавказцев закончено.

Гром восторженных аплодисментов оглушил весь просторный зал офицерского гарнизонного собрания, и... занавес закрылся.

На второй день, как всегда, я пришел с бумагами на доклад к командиру полка в его квартиру. Подав руку и не принимая бумаг, он вдруг говорит мне с какой-то лукавой улыбкой:

— Знаете, Федор Иванович, ваш концерт едва не стоил мне очень дорого... И я вас спас вчера.

Я слушаю и не понимаю. Молниеносно пронеслось в голове, что великий князь, видимо, сделал строгое замечание ему, что «в его полку офицеры выступили на сцене как простые казаки».

В императорский период времени это строго запрещалось по уставу. Все воинские чины не имеют права выступать в общественных местах с речами, на сцене и прочее...

И вдруг в 1-м Кавказском полку, да еще на банкете в честь Походного атамана и великого князя офицеры поют и танцуют на сцене, да еще в кругу своих же нижних чинов.

Такие нездоровые мысли пронеслись в моей голове. К тому же ведь все это организовал его адъютант. «И как это мы, молодежь — подъесаулы, советуясь предварительно, не подумали об этом?» -несется в моей голове. И мне стало немного не по себе, что я так подвел своего командира.

Он увидел мое смущение и уже весело продолжал:

— Но не бойтесь... все прошло хорошо. А спас я вас вот от чего. Великий князь спросил меня: «Это ваш адъютант?» Я ответил утвердительно. И вдруг князь спрашивает: «А не уступите ли вы его в мой штаб?»

Не успел я еще отойти от страха, как Мистулов, мягко улыбаясь и не ожидая моего ответа, продолжает:

— Ну, как вам это нравится? И я его высочеству отказал... Вот что вы наделали своим концертом, — уже смеется он. Смеется и его помощник, войсковой старшина Лотиев, зная все это. — Но, право... я этого всего никак не ожидал! — продолжает он. — И как вы могли сделать этот экспромт? Когда вы разучили хор? Откуда такие голоса? А танцоры?

Теперь, отойдя душой, я стоял и улыбался. А Мистулов, видимо, желая испытать меня, спрашивает:

— А может быть, Федор Иванович, вы хотели бы поступить в походный штаб великого князя? Я не хочу портить вам карьеры... И отпущу, если вы пожелаете.

Все это было для меня больше чем неожиданно. Конечно, быть в штабе Походного атамана, великого князя, ближайшего родственника самого русского императора, — это честь не для всех офицеров возможная. И чтобы в него попасть, надо иметь протекцию.

На миг, на один лишь миг, я подумал об этом... И потом сразу же перечеркнул эти мысли в своей голове. Что мне даст по службе штаб Походного атамана, хотя бы и великого князя? Этот штаб, разъезжающий в собственном поезде из классных вагонов для инспектирования казачьих частей, дающий офицерам обеды и принимающий их? Это есть скучное и неживое дело. А дальше что?

А дальше надо бросить свой родной полк, с которым так любовно и дорого связан по своему рождению! Надо бросить друзей-офицеров! Надо бросить казаков, соратников по войне! Надо расстаться со своими тремя верховыми лошадьми...

В штабе Походного атамана только офицеры Донского войска. Все — крупные ростом, неторопливые в движениях, немного важные и как бы скучающие... Эта их «скучаемость» не понравилась мне за столом, в их салон-вагоне, когда мы были гостями у князя третьего дня.

Что же я? О чем же я с ними буду говорить? Я, для которого конь, седло, прибор к нему с серебряным набором, чувяки, казачьи песни, изредка полковой кутеж... и вообще, живая жизнь полка составляли главное стремление всей жизни и военной службы.

Конечно, личная жизнь, может быть, будет и интересна. Увидишь многих великих людей России. Ну, а дальше что? А наш выдающийся командир полка? С ним ведь надо будет расстаться? При нем и с ним так всем приятно служилось в полку!

Кроме того, самый старший из нас, подъесаулов, Володя Кулабухов, принял в командование и «на законном основании» сотню. Следующий по старшинству в чине — это я. В полку три штаб-офицера командуют сотнями. Естественно, они должны получить высшее назначение, и я, как самый старший подъесаул, буду назначен командиром сотни «на законном основании», как заносится в послужные списки офицеров. Это ведь высшее достижение и стремление большинства строевого казачьего офицерства! И быть командиром сотни в 24 года от рождения — это ведь карьера!

С ранней весной нашу дивизию, безусловно, бросят вновь в Турцию. И вновь с доблестным своим командиром полка мы в боях... И я — командир сотни, то есть глава 135 строевых казаков... И вот из-за «теплого» и уютного высокопоставленного гнездышка покинуть все это, а главное — родной наш полк?

Все мое существо сразу же сказало — нет! И я тут же доложил об этом Мистулову.

В 1917 году, в месяцы революции, когда Временное правительство предложило генералу Каледину, будущему Донскому атаману, занять пост Походного атамана всех Казачьих войск, он наотрез отказался, заявив: «Должность эта совершенно ненужная. Она и в прежнее время существовала только для того, чтобы посадить кого-нибудь из великих князей. Чины штаба проводили время в поездках, в тылу, держась в почтительном расстоянии от армии, ее нужд и горестей».

Но... это посещение нас Походным атаманом великим князем было очень приятно. Этим как бы объединялись воедино все строевые казачьи части на фронте, каждая из которых имеет что-то свое и совсем разное от всех частей многомиллионной Русской армии.

И во всех полках, как мы потом узнали, князя и его штаб чествовали очень помпезно и с большим удовольствием. Как известно, и казаки, и князь любили повеселиться...

В первые месяцы революции в Петрограде состоялся съезд делегатов от всех Казачьих войск, который создал Совет Союза казачьих войск во главе с войсковым старшиной Дутовым, академиком, будущим знаменитым Войсковым атаманом Оренбургского казачьего войска.

Наша дивизия, к маю переброшенная в Финляндию, была близко знакома с работой этого Союза. Так вот одним из вопросов Союза было — свести казачьи части в свои собственные казачьи корпуса, доказывая Временному правительству, что это будет полезно и для всей России как наглядный образец неразложившихся частей. Поднимался вопрос даже об Казачьей отдельной армии, конечно, полностью подчинявшейся в оперативном отношении Верховному главнокомандующему.

Ходатайство не было удовлетворено.

Думается теперь, что, будь Походным атаманом в эти месяцы генерал Каледин, военный авторитет, офицер Генерального штаба и немного старший летами и по выпуску из академии Генерального штаба тех, кто стоял тогда во главе Русской армии, ему удалось бы свести части в казачьи корпуса. И если не оздоровить всю армию, то безболезненно и своевременно отправить эти корпуса на свои казачьи земли и начать борьбу против красных. Но этого не случилось.

Чистота полка

В полку господствовала чистота взаимоотношений, сбитость и дружность офицерской семьи, а отсюда — чистота и сбитость всего полка. Конечно, офицеры и казаки были такими же людьми и казаками, как и все Кубанское войско.

Казалось бы, внутренняя жизнь нашего полка не очень отличалась от жизни других полков войска, но — она была. Причины к этому следующие.

Наш полк свыше 30 лет нес службу в далекой Закаспийской области, отдельными сотнями разбросанный по афганской и персидской границам. В этих далеких и пустынных местах, совершенно безлюдных, каждая сотня жила своей самостоятельной жизнью, больше на патриархальных началах, чем на букве воинской дисциплины. Но вместе с тем каждый командир сотни являлся бесконтрольным начальником и своей сотни, и редкого туземного населения своего района. Такое положение развивало и крепило добрые и сердечные взаимоотношения и младших офицеров и казаков и отношение к своему командиру сотни.

Штаб полка, две сотни казаков и все остальные полковые команды, находившиеся в городе Мерве, занимали в гарнизоне какое-то изолированное и привилегированное положение среди русских частей. Офицеры полка не любили бывать в гарнизонном собрании, которое, кстати сказать, было далеко от расположения полка. Все празднества они справляли в своем полку — весело, интимно, где все знали друг друга много лет. Эти факторы развили среди офицеров свое собственное полковое «я», и радости и горести переживались всеми вместе, только в своей полковой семье.

Офицеры служили в полку долго, и громадное их большинство, выйдя в полк по окончании военных и юнкерских училищ, оставались в полку до тех пор, пока их есаулами не переводили в другой полк «для уравнения», как это требовалось по законам войска. Иные же, достигнув «предельного возраста» по своему чину, уходили в отставку.

Можно сказать так: офицер, выходя из училища в полк, становился собственностью полка. И редко кто искал другого места службы.

1-й Кавказский полк для большинства офицеров был основным домом, из которого никто не хотел никуда уходить. И весь интерес офицеров сосредоточивался только в своем полку, и вся жизнь их складывалась только в обществе своих офицеров и их семейств. Отсюда и развилась полковая дружба, где дороже офицера-однополчанина других людей не было.

Период командования полком Кияшко (после был начальником Кубанского войскового штаба) и Чауна особенно объединил полк. О том времени остались только восторженные воспоминания как среди офицеров, так и среди казаков. Оба они создали и по психологии и по внешнему виду особый тип казака-закаспийца. Длинные черкески, белые бешметы, высокие косматые папахи, наподобие туркменских, черного и белого курпея, носимые «с заломом», широкие шаровары из голубого, красного и зеленого восточного сатина «с напуском» на мягкие козловые сапоги украшали всех.

В эти цветные шаровары казак обязательно вшивал белый кант. Так было принято.

Придя из полка на льготу и живя в своей станице, он неизменно одевался только так во все праздники. И когда он шел по улице, то неизменно слышалось вслед: идет закаспиец! А если взять урядника при серебряном кинжале, с призовыми часами на груди, с галунами по верху высокой косматой папахи, то как ему почтительно не уступить дорогу!

Полковая офицерская молодежь

На отдыхе под Карсом наш полк квартировал отдаленно от остальных частей дивизии. Мы, молодежь, близко соприкасались со сверстниками-офицерами 4-й и 6-й Кубанских батарей только в Карсе, на субботних вечерах в общественном собрании, где бывали концерты и потом танцы.

Батарейцы держали себя скромно, всегда отлично и стильно одетые в черные черкески, дружные между собой, они больше подходили к нам, кавказцам, чем остальная молодежь офицеров дивизии, которых мы и не встречали на этих вечерах.

Мы были молоды, получали хорошее жалованье и после полудикой Турции, естественно, хотели веселиться хоть один раз в неделю. Да и показать себя.

Условились: на вечера одеваться однообразно — черные черкески, белые бешметы и обязательно «при тесьмах». Или — все в черкесках разного цвета.

В обоих случаях мы представляли нарядную группу казачьих офицеров — живую, дружную, всегда веселую. Обязательно общий ужин. Напитками не увлекались. За столом — все общее. Платил один — казначей подъесаул Володя Поволоцкий, а расчет «дома» и поровну. Жены офицеров — наши гостьи. Муж платит только за себя.

На вечер мы скачем на лошадях из своего села Владикарс, которое отстояло от Карса в 7 верстах. Лошадей и вестовых оставляли в своем полковом обозе 2-го разряда, квартировавшем в Карее. После двух часов ночи — вновь в седла и скачем домой. Это было очень неудобно во всех отношениях и в особенности относительно наших конных вестовых. Жаль их было. К тому же было очень холодно.

Самыми разговорчивыми на вольные темы были Кулабухов, Некрасов, Леурда и Винников. Как-то они пристали ко мне: «Попроси полковой экипаж полковника Мистулова». Просьба была совершенно не уместная. Долго отказывался, но потом решился — доложил командиру от лица всех и ... »на один раз».

4987661559944212.html
4987792295543445.html
4987862053773472.html
4987953533002966.html
4988081459493375.html